Христианская благотворительность: ее необходимость и значение в жизни православного христианина

Протоиерей Максим Максимов,

клирик Московской епархии

 

(по творениям священномученика Митрофана (Краснопольского), архиепископа Астраханского)

Не забывайте также благотворения и общительности,

ибо таковые жертвы благоугодны Богу.

Евр. 13, 16

Подвиг новомучеников Церкви Русской имеет не только значение сам по себе, как подвиг физического противостояния злу и безбожию. Свидетельство новомучеников сливается с голосом всей торжествующей Церкви и для Церкви земной, еще совершающей свое странствование в этом многомятежном мире, становится важным ориентиром в ночи безверия и искушений, когда любому из нас угрожает опасность потерпеть кораблекрушение в вере (1 Тим. 1, 19).

Мы верим, что «отошедшие ко Господу пастыри стада Христова не прекращают своего духовно-благодатного общения с оставшимися на земле, но и оттуда пекутся о их спасении и с селений небесных вспомоществуют им своими молитвами» (Слово по почившим архипастырям Минским // Священномученик Митрофан (Краснопольский), архиепископ Астраханский. Ныне радуюсь в страданиях моих за вас. Проповеди, слова, поучения. Т. 3. С. 251.)

Это неоспоримый факт церковной жизни, можно смело сказать, это — догмат христианской веры.

«Значение любви христианской не ограничивается одними пределами настоящего нашего существования. Действие ее не прекращается и в загробной жизни, и там она будет иметь полное для себя применение. И даже тогда, когда все другие основы жизнедеятельности упразднятся, она будет иметь бесконечное поле для себя, стремясь воплотить совершенства Отца Небесного в личной жизни каждого человека, предназначенного к бессмертию.

Любовь никогда не перестает (1 Кор. 13, 8). Она соединяет небо с землей, живущих в этом мире с отшедшими ко Господу и самими небожителями, окружающими престол Божий и торжествующими в селениях праведных. Невозможно нашим разумом и чувством объять и выразить всю беспредельность любви и ту крепость уз, какими она связует людей между собой и Самим Богом. Я уверен, — пишет Апостол, — что ни смерть, ни жизнь, ни Ангелы, ни Начала, ни Силы, ни настоящее, ни будущее, ни высота, ни глубина, ни другая какая тварь не может отлучить нас от любви Божией во Христе Иисусе, Господе нашем (Рим. 8, 38–39).

Что может быть радостней и утешительней такого сознания? Что после этого значат для человека те скорби, и лишения, и несчастья, какие ему приходится переносить? Как малы и незначительны они пред величием того радостного ощущения любви, каким должно быть полно его существо! Всегда и везде, во всех обстоятельствах своей жизни он испытывает непоколебимую уверенность, что он не одинок, что с ним в живом общении святые Божии люди — его старшие братья во Христе, что, наконец, Сам Господь присвоил его Себе, соделал его Своим чадом любви и благоволения. После всего этого вся жизнь его обращается в один гимн благодарения к Господу за все Его щедроты, и среди самых скорбей он радуется и торжествует. Ныне радуюсь в страданиях моих, — говорит один из тех, которых вся жизнь была отдана на служение Богу и вся состояла из цепи непрестающих бед и скорбей (Кол. 1, 24). Одушевленный святой любовью, такой христианин спокойно и радостно взирает и на самую кончину свою и ожидает смерти как разлучения с телом для вечной жизни во Христе. Он готов всегда с Апостолом повторять: для меня жизнь — Христос, и смерть — приобретение (Флп. 1, 21)». ( Там же. С. 250-251.).

Какие возвышенные нравственные подвиги совершены на крестоносном пути новомучениками и исповедниками Церкви Русской, какие добродетели ими проявлены, какие высокие качества духа обнаружены! Имена этих великих борцов за веру сияют чудным светом, увлекая своим примером, будя в душах верующих преданность святому исповеданию и горячее желание подражать проявленному мужеству. «Ничто так не увлекает, как живой пример, как доблесть совершенная. Почему и Христос сказал: блажен, кто научит и сотворит (Мф. 5, 19)» (Слово к воинам. Там же. С. 59.).

Вместе с тем, не надо быть особо зрячим, чтобы увидеть, в каком бедственном состоянии оскудения веры мы ныне находимся, как все мертвящее и оцепеневающее равнодушие обесценивает святое и вечное. Размышляя над этим симптомом духовной болезни русского народа, владыка Митрофан писал: «…не являются ли уже и теперь для наших соотечественников слова «Церковь», «православие» чем-то отдаленным, чуждым и не вызывают ли они скептической усмешки у некоторых не в меру передовых людей? Сколько каждый из нас знает и таких, которые бросили ходить в церковь Божию, не хотят освящать свой труд молитвой, которые живут без мысли о Боге и Его спасительной благодати!

Зло неудержимо и быстро распространяется. Культ похоти со всеми его приманками грубой чувственности и разнузданности всё более увлекает людей и буквально вытравляет у них всё доброе и святое. И сбываются над нами слова Господа: по причине умножения беззакония, во многих охладеет любовь (Мф. 24, 12).

Никогда, быть может, так много не говорили о необходимости любви, об общем братстве людей, как в настоящее время, и никогда эти святые идеалы так не попирались самым возмутительным образом, как теперь. Нет, не любовь, а самый пошлый эгоизм заправляет теперь жизнью людей, ядом своим отравляя самые возвышенные стремления, разрушая самые интимные отношения и всюду открыто проявляясь завистью, ненавистью, злобой, лестью и обманом. Беспощадный закон борьбы за существование царит всюду. Любовь же, этот небесный дар на земле, сброшена со своего пьедестала, втоптана в грязь, в клоаку животных инстинктов и грубых страстей. Обновители жизни ежедневно обещают устроить рай на земле, который, по их уверению, начнется вслед за освобождением от всяких нравственных обязательств, а вместо рая наступил дикий разгул и необузданное сладострастие. К нам возвращаются времена языческие, когда люди предавались порочным страстям до самозабвения» (Русский народ немыслим без православия // Там же. Т. 1. С. 363.).

«В наши дни особенно усиливается это мирское, плотское направление жизни. Появились люди, поставившие для себя целью опростить христианское учение, которое, по их словам, представляет требования несовместимые и невыполнимые для людей. Под видом освобождения людей от всяких якобы лишних стеснений и ненужных ограничений они проповедуют свободу брачных отношений, вооружаются против продолжительных богослужений, постов и других установлений нашей веры. Религия христианская, говорят они, есть религия радости, и в ней посему не должно быть места всему тому, что вызывает в душе нашей скорбь, что ограничивает наши плотские потребности, что приносит лишения и требует терпения. Радость и веселье — вот жизненная сфера для людей. Но так, братие, светло ликовал на всякий день и евангельский богач — и в аду в муках должен был потом оплакивать заблуждения своей земной жизни (Лк. 16, 19-31). То верно, что религия христианская есть религия радости — но радости о Духе Святом, радости, проистекающей из сознания своего благодатного состояния во Христе, радости, порождаемой святой жизнью, а не той радости и веселья, которые порождаются мирским шумом, земными удовольствиями.

Не будем же, братие, прельщаться таковыми измышлениями современных учителей, проповедующих, в сущности, новое язычество под знаменем Христа, будем смело и открыто защищать против них заповеданное нам Спасителем учение и, если придется за это подвергнуться глумлениям и насмешкам, на что не скупятся глашатаи ложной свободы, перенесем их как свидетельство нашей принадлежности Христу, в исполнение заповеди Его о необходимости исповедания Его имени пред людьми» (О мученичестве за веру // Там же. Т. 2. С. 21-22.).

Для многих наших современников рай — это блаженство сытых, «упакованных» всеми благами самодовольных людей, живущих без мысли о Боге, без мысли о Его праведном суде и мздовоздаянии. Христианам же на все времена и при всех условиях жизни заповедано Христом Спасителем: возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всею крепостию твоею, и всем разумением твоим, и ближнего твоего, как самого себя (Лк. 10, 27). О важности милосердия как раз в годину особого ожесточения людей свидетельствует апостольская вера, живой опыт святых подвижников. Поэтому и нам не без пользы будет рассмотреть, как относиться к святому делу благотворительности заповедует нам священномученик Митрофан.

Теме христианской благотворительности, практической и деятельной стороне ее осуществления, владыка Митрофан посвятил немало слов. Попытаемся отчасти их обобщить, чтобы получить духовную для себя пользу и руководство.

1.

Условия, при которых должна совершаться христианская благотворительность

«Во-первых, Апостол требует, чтобы дело милосердия совершалось от сердца чистого, то есть не помраченного страстями и пороком, движимого искренней любовью к Богу и ближним. В самом деле, при всем голоде мы неохотно принимаем хлеб из рук нечистых, при всей жажде не с таким удовольствием утоляем ее из источника мутного. Конечно, при лукавстве сердца можно искусно и долго скрывать от чужого взора истинные движения души и часто казаться добрым и ласковым, не будучи таковым; но ведь ничего нельзя скрыть от Сердцеведца, Который зрит самые сокровенные тайники души и Который отвратит Свой взор от жертвы и труда лицемерного, когда под видом хлеба человеку подносят камень, а то и яд, растлевающий его душу.

Во-вторых, дело любви и служения страждущему должно также, по Апостолу, совершаться от доброй совести (1 Тим. 1, 5). Нужно ли говорить о важности этой заповеди, в особенности в наши дни, когда святейшее достояние внутреннего человека — его совесть получает превратное направление и часто обращается в слепое орудие злобы и неистовства? И сколько совершено таких дел, недобрых и прямо злых, которые хотят оправдать внушением совести, каждый понимая их по-своему! Тяжело, невыносимо было бы страдальцу — нашему брату, если бы определение, кто наш ближний, предоставлено было нам самим. К счастью для людей, Господь Сам определенно и ясно указал нам в притче о самарянине, кого считать нам своим ближним, и тем избавил нас от узости и нетерпимости (Лк. 10, 30–36). Каждый, кто страдает, кто имеет нужду в нашей помощи, кто бы он ни был, к какому бы народу, званию и положению ни принадлежал, имеет право на нашу христианскую любовь и сострадание.

Наконец, служение ближнему, по слову Апостола, должно исходить от нелицемерной веры (1 Тим. 1, 5). Есть предрассудок делать добро ближним, не думая о Боге. Иные даже стыдятся произносить это имя, совершая доброе дело. Так кому же и должны быть посвящены наши добрые дела на пользу служения ближнему, как не Тому, Кто пролил за нас всю кровь Свою? Довольно, что мы забываем о Спасителе нашем, когда грешим, — будем ли изгонять Его из нашей памяти и уст даже в то время, когда, по-видимому, делаем добро? И когда приобретенная любовь к ближним удаляется от своего источника — любви к Богу, не становится ли она сухой, безжизненной и бесплодной? Только святая вера производит героев любви к ближним, только она может подвигнуть их на самоотвержение, столь непонятное и чуждое естественному человеку.

Таким образом, по Апостолу, чистое сердце рождает, добрая совесть направляет и вера утверждает и завершает дело любви и милосердия. Пусть же эти начала добродетели, указанные святым Апостолом, сопутствуют вам и направляют нашу деятельность, дабы она была полна плодов любви и мира, которые сеются в правде и возрастают в терпении и разуме» (Речь в общине Красного Креста // Там же. Т. 3. С. 65-66.).

2.

Милосердие ближнему — долг или снисходительность?

Нельзя не пожелать, «чтобы дело человеколюбия совершали ради Господа, взирали на это служение как на долг, налагаемый на них званием христианским. Это нужно сказать ввиду того, что в настоящее время заниматься делами благотворения и сострадательного служения на пользу ближних стало модным служением, которому многие предаются только в угоду требованиям времени. Изыскано и особое наименование для этого рода деятельности — филантропия.

Бесспорно, и предающиеся подвигам любви и сострадания под влиянием внушений учения филантропов совершают доброе, святое дело, но их подвиги получат бо′льшую ценность, если они будут совершаться по побуждениям, заимствуемым из Христова учения. Филантропия весьма суживает самую идею служения ближнему. Она располагает своих последователей оказывать милосердие, сострадание к людям, выходя из представления высокого достоинства человека самого по себе. Христианское же учение, нисколько не умаляя высоких достоинств человеческой природы, в то же время внушает еще всем христианам смотреть на всякого человека, каково бы ни было его положение, как на брата своего и даже более — как на возлюбленное чадо Отца Небесного, ради спасения которого пролита бесценная кровь Искупителя. Поэтому только одно учение Христа способно расположить к подвигам самоотречения, ибо в качестве примера для нашей деятельности представляет идеальный образ Искупителя, давшего Себя за избавление всех» (Роль христианской женщины в обществе // Там же. Т. 2. С. 11-12.).

Для христианина земное служение ближнему «является не завершением нравственной деятельности, не самоцелью, как думают утилитаристы, а только предуготовительной ступенью, тем поприщем, на котором трудится человек в надежде получить Небесное Царство. Равным образом и достоинство этого служения определяется не количеством принесенной пользы, а тем, насколько человек в своей деятельности осуществил идеал Царства Божия, насколько он стал ближе к нему. Результаты нравственной деятельности с обычной, человеческой точки зрения могут показаться не особенно многоплодными и даже незначительными, как лепта вдовицы, как позднее раскаяние разбойника, но они ценны в очах Божиих, смотрящих на внутреннее, душевное расположение человека. В христианстве, таким образом, личность не подавляется обществом, не призывается служить только какому-то гадательному общему счастью или хотя и своему, но грубо чувственному, эгоистическому, а предназначается к собственному самоусовершенствованию по образу бесконечного совершенства Отца Небесного» (Христианская и утилитарная любовь к ближнему // Там же. Т. 3. С. 148-149.).

3.

Любить всё человечество или «некоторых»?

Как и сто лет назад сегодня без умолку твердят о «всеобщей любви». Размышляя об этих призывах, владыка Митрофан справедливо замечал: «нет и не может быть никакой общей любви без определенной любви к известному лицу или конкретному обществу. Любовь оторванная, отрешенная от действительности — чистая фикция, какое-то туманное понятие, а не живое чувство, которое движет нашу волю и направляет ее на дела любви, милосердия и сострадания. Вот почему космополиты, красиво говоря на словах о любви к человечеству, в жизни, в проявлениях бывают в высшей степени сухими людьми и, обвиняя других в эгоизме, сами являются беспощадными эгоистами. У них одни жалкие слова и никакого дела, никакого проявления действительной любви.

Любовь повелительно требует для себя объекта, лица, к которому бы она направлялась и ради которого она готова жертвовать и совершать разные подвиги. Посему для нас получают необычайную важность слова апостола Павла: Если кто о своих и особенно о домашних не печется, тот отрекся от веры и хуже неверного (1 Тим. 5, 8). Апостола, бесспорно, никто не решится упрекнуть в том, что он будто суживает сферу деятельной любви, ибо всем известна его пламенная, самоотверженная любовь ко всем людям. Но если при всем том он в основу любви к людям полагает заботу о ближних, то этим он выражает только глубоко жизненную истину: нужно научиться любить тех, к которым у нас естественное расположение, чтобы, отсюда исходя, распространять свою любовь на бо′льшие и бо′/ьшие круги людей.

Нельзя, например, сразу сделаться художником, не научившись составлять краски. Нельзя стать писателем, не зная простой грамоты. Нельзя посему сразу охватить любовью всё человечество, не научившись совершать дела любви во имя известных, определенных лиц. Тому человеку, который бы томился любовью всечеловеческой, но которого не трогал бы вид страдания отдельного ближнего и который равнодушно проходил бы мимо страждущего, говоря, что не следует лечить одну рану, когда болит весь организм, надо сказать то же, что сказал апостол Иоанн в отношении любви к Богу и ближним: Кто говорит: «я люблю Бога», а брата своего ненавидит, тот лжец: ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит? (1 Ин. 4, 20).

Ложь и то, когда говорят об универсальной любви и закрывают глаза на то страдание, которое пред глазами. Общее слагается из частного, и без отдельного проявления деятельной любви немыслима полнота любви ко всему человечеству. Да и не существует ли это «всечеловечество» только в нашем воображении, а в действительности мы имеем всегда дело с отдельными людьми, с одними входя в постоянные, близкие соприкосновения, а с другими в более или менее отдаленные?

Итак, любовь к родным, к родине не только естественна, но вполне оправдывается и нашим христианским учением» (Речь перед панихидой по архиепископе Никоне, Экзархе Грузии // Там же. Т. 3. С. 233-235.).

4.

Личная и общественная взаимопомощь

Совершенно очевидно, что сталкиваясь с человеческой нуждой, ищущей нашего соучастия, христианин замечает, что есть нужда временная, не требующая чрезвычайных сил для своего разрешения. Есть нужда требующая соучастия двух и более человек, такая нужда может потребовать значительных финансовых и временных издержек. Есть нужда, где без обращения к властным, как светским так и духовным структурам, сколько-нибудь помочь человеку практически невозможно.

Сегодня мало людей объединяются на приходах для благотворительного служения. Человек предпочитает бросить мелочь в баночку просящего милостыню у входа в церковь без всякого рассуждения кому, зачем и почему он сейчас благотворит. Часть христиан готовы бросить свою жертвы в кружки для пожертвований, которые можно встретить в каждом православном храме, где собираются средства для того или иного вида благотворительной деятельности. Христиан, которые бы регулярно и неукоснительно занимались благотворительностью насколько позволяют им их финансовые и человеческие ресурсы, — очень мало. Масса издательских, миссионерских, просветительских проектов просто не могут даже начаться, поскольку не находят со стороны рядовых членов Церкви самоотверженной поддержки и самоотдачи.

Но какая же форма благотворительности — личная или общественная — является наиболее востребованной?

«Бесспорно, великое дело — общественная благотворительность, и преимущества ее несомненны. Она поставляет нищего в условия, при которых он может отвыкнуть от праздности, нравственно возродиться и стать полезным членом общества. Но при всем том не следует лишать значения и частное благотворение, которое имеет за собой большие основания в слове Божием и в некотором отношении более соответствует самому духу христианской любви. При частном благотворении оказывающий благодеяния или просто подающий милостыню становится лицом к лицу с ближним, а при общественной благотворительности личность его теряется в общей массе; сама милостыня в первом случае является следствием непосредственного живого движения чувства, а во втором случае она нередко бывает следствием расчета, соображения.

Итак, хорошо поступит тот, кто будет поддерживать общественную благотворительность, — заключает священномученик Митрофан, — но не менее высока добродетель и того, кто подает частную милостыню, а в совершенстве поступает тот, кто соединит оба вида благотворения. Но в какой бы форме ни проявилось наше сострадание к неимущим, оно всегда должно быть искренним и свободным действием любви христианской, ибо только доброхотно дающего любит Бог (2 Кор. 9, 7)» (Уроки святителя Николая // Там же. Т. 1. С. 337.).

«Все усилия общества, как бы они хороши ни были сами по себе, никогда не могут заменить личной, непосредственной взаимопомощи. Общественная благотворительность никогда не может освободиться от некоторой доли сухости, черствости, формализма, которые умаляют значение жертвы и ослабляют ее силу. Не то видим тогда, когда человек, движимый чувством сострадания, сам приближается к меньшему, страдающему своему собрату. Тут в дело милосердия влагается столько теплоты, сочувствия, которые способны согреть, ободрить и укрепить страдальца... Как не признать, что такой вид братской помощи наиболее соответствует идеалу христианской любви, и как посему надо желать, чтобы он не забывался и при современных условиях жизни. Тогда наша помощь не будет походить на подачку, которая часто возмущает несчастного и озлобляет его.

Надо не только помогать и жертвовать, но надо научиться вкладывать в жертву известное настроение. Нужно обставить ее так, чтобы она являлась плодом непосредственного доброго движения нашего сердца и совершенно чужда была гнева, неудовольствия и ропота. Будьте братолюбивы друг к другу с нежностью, — убеждает святой апостол Павел, — в почтительности друг друга предупреждайте (Рим. 12, 10). Научимся же и мы, братие, благотворить с любовью и миловать с состраданием» (О странноприимстве // Там же. Т. 1. С. 167.).

5.

Все ли средства хороши в вопросе благотворительности ближним?

Христианство не признает насилия в делах любви и только свободный дар ценит и принимает.

«Но наряду с отдельными возвышенными проявлениями любви какое вообще равнодушие и даже безучастность к судьбе ближнего царят в нашем обществе и к каким странным, уродливым средствам приходится прибегать, чтобы хотя как-нибудь расшевелить равнодушных, привлечь их внимание к нужде, вызвать хотя и принужденную с их стороны жертву! Теперь почти главным способом для добывания пожертвований являются так называемые благотворительные концерты, балы, лотереи и тому подобное. Вдумывалось ли когда-нибудь наше общество, сколько в этом явлении позорного в смысле характеристики современного настроения?

Разоблачая такие увеселения с благотворительной целью от тех покровов благоприличия, в которые их обычно стараются облечь, посмотрим, что в сущности представляет собой такая форма благотворительности.

Если где, то здесь в особенности цель оправдывает средства. Смотря на явления жизни с христианской точки зрения, что вы скажете об этой спекуляции на несчастье другого, как вы посмотрите на это веселье около того дела или учреждения, которое наполнено страдальцами, где льются слезы и раздаются стенания? И какое разлагающее влияние такая благотворительность должна оказывать на самих призреваемых, которые ведь знают, что не чистая, святая любовь подвигла сердца на помощь им, а единственно хорошо использованные инстинкты людей, жадных на всякое развлечение и пустую забаву, что не чувство сострадания руководило многими жертвователями, а, скорее, расчет, соображения, и притом далеко не морального свойства. Тут нет или по крайней мере не видно Самого Христа, как Посредника, принимающего подаяние и отдающего его неимущему, чрез что самая жертва является высоким даром со стороны одного и вызывает благодарность и молитву другого: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне (Мф. 25, 40).

Итак, современную форму благотворительности чрез устройство балов, лотерей (аукционов, шоу, добавим мы) и тому подобного надо признать не соответствующей духу христианского учения, унижающей самую идею любви, вводящей в сферу чистого, бескорыстного служения ближнему мотивы неэтического и даже предосудительного свойства.

Но вы скажете, и справедливо, что практически до конца проведенный такой взгляд лишит многие наши благотворительные учреждения той необходимой поддержки, без которой они существовать не могут. Да, тут необходимо возникает при современных условиях общественной жизни коллизия между убеждением, которое говорит о том, что благотворительность ушла от чистого родника и питается мутными потоками, и чувством, которое указывает на нужду, горе и страдания людские, настоятельно взывающие о помощи. И невозможно предвидеть, чтобы скоро такое противоречие сгладилось, ибо и вся жизнь людей во многом строится не на началах, заимствованных из учения Христа. Мы должны только указать, что, согласно слову Божию, вечно истинному и непреложному, всякое растение, которое не Отец… Небесный насадил, искоренится (Мф. 15, 13). Посему и это древо благотворительности, которое стараются современные деятели вырастить всеми способами, не даст ожидаемого плода, если оно не будет питаться из родника Божественной любви.

И в самом деле, при несомненном и быстром росте благотворительных учреждений уменьшилась ли нужда среди людей… не являются ли пролетарии угрозой общественному спокойствию? Злобные, мрачные, мстительные, они на все заботы о них отвечают проклятьями и угрозами. И такая атмосфера взаимного раздражения, недовольства и возмущения будет всё более сгущаться, если люди не восстановят во всей силе закон Божественной любви как основу взаимных их отношений. Только она, кроткая и всепрощающая, даст покой мятущимся совестям, укротит злые страсти, вдохновит на истинные подвиги человеколюбия. Она научит одних миловать с состраданием, давать без принуждения, а других — ценить дар и питать за него в сердце благодарность» (О благотворительности // Там же. Т. 1. С. 218-220.).

Заключение

«Признаком крайнего нравственного падения апостол Павел считает такое состояние общества, когда оно становится глухим к слову правды, не внимает здравому учению, а напротив, увлекается всяким ветром учения, последующе всяким измышленным басням (2 Тим. 4, 3-4). Иногда такое глубоко печальное настроение охватывает целые народы и государства, и тогда для них неизбежно наступает конец, хотя бы по видимости они казались еще цветущими, благоденствующими. Так невидимый глазом червь подтачивает самую сердцевину цветущего дерева и готовит ему гибель. Что было блистательнее, например, греко-римской империи в начале христианской эры, однако же Апостол усмотрел признаки внутреннего разложения римского общества, полного всяких мерзостей и уже тогда осужденного на самоуничтожение.

Не то же ли самое наблюдалось и среди многих христианских народов и стран, даже достигших высокой культуры, чему придается теперь особенное значение, но потерявших живое ощущение истины, утративших здравое понятие правды и истинной человечности? Что сталось с их пышными культурами, куда девались самые государства? Их не стало, они утратили свое историческое существование и теперь служат грозным предостережением для тех, которые также готовы блага внешней жизни ставить выше всего.

Как не может существовать организм, когда он лишается души, так и общество, которое также есть огромный организм, неминуемо распадается, если лишается внутренней спайки, своей души, которой для него является правда — не условная и преходящая, но вечная, черпаемая из откровенного слова Божия, вечно живого и неизменного. О такой именно правде сказал Господь: небо и земля прейдут, но слова Мои не прейдут (Мф. 24, 35; Мк. 13, 31; Лк. 21, 33). Всё минется, говорит и наш народ, а одна правда остается. Ее-то надо всемерно приобретать, хранить и приумножать, на ней строить свою жизнь и деятельность, если мы желаем, чтобы они имели прочность и непоколебимость. К людям же, являющимся проводниками этой правды в обществе, надо относиться с особым вниманием, дорожить ими и внимать их словам. Изобилие таких личностей служит залогом крепости самого общества, среди которого они появляются и живут, а оскудение в них — самый верный признак разложения той среды, где уже не могут появиться глашатаи истины и добра. От сего да сохранит Господь наше любезное отечество. Пусть умножаются в нем личности высокие, отмеченные особым призванием, и пусть их вещее слово не перестает раздаваться среди нас» ( О призвании Христом первых апостолов // Там же. Т. 1. С. 148-149.).

В своей пастырской деятельности владыка Митрофан помимо Священного Предания Церкви обращался и к живому примеру своего современника — святого праведного отца Иоанна Кронштадтского (+1908). В этом человеке все христианские добродетели нашли свое воплощение, жизненную реализацию. Очень точно и емко выразился об отце Иоанне Кронштадтском священномученик Иоанн Восторгов: «Он зажег священный огонь в тысячах душ; он спас от отчаяния тысячи опустошенных сердец; он возвратил Богу и в ограду Церкви тысячи гибнущих чад; он увлек на служение пастырское столько выдающихся людей, которые именно в личности отца Иоанна успели увидеть, оценить и полюбить до самозабвения красоту священства» (Кронштадтский светоч и газетные гиены // Восторгов Иоанн, прот. Полное собрание сочинений: в 5 т. Т. 3. М., 1915. С. 410-416.).

Совершая заупокойную молитву об отце Иоанне, владыка Митрофан обратился к почившему праведнику со словами дерзновенной молитвы: «О, научи же и нас, дивный пастырь Христовой Церкви, этому дару Божественному, зажги в сердцах наших пламень любви всепрощающей и милующей! В той атмосфере, в которой приходится трудиться нам, где скрещиваются и переплетаются разнообразные желания, вожделения, взгляды и убеждения, труднее, быть может, чем где-либо сохранить равновесие и спокойствие духа, больше опасности утратить живое движение любви всепрощающей и стать на путь взаимной борьбы и пререканий. А как нам для нашей работы нужны и это спокойствие духа, и это умиротворенное настроение! <…> припомним те наставления и заветы, какие он внушал нам, и твердо пойдем по пути, им указанному, не боясь хулы и нападок, на которые не скупятся ложные глашатаи свободы, но воодушевляясь тем словом, какое начертано на всей деятельности почившего пастыря: Будь верен до смерти, и дам тебе венец жизни (Откр. 2, 10)» (Речь перед панихидой по протоирее Иоанне Кронштадтском // Священномученик Митрофан (Краснопольский), архиепископ Астраханский. Ныне радуюсь в страданиях моих за вас. Проповеди, слова, поучения. Т. 3. С. 238-239.).

Поучительно и нам знать и помнить, что за несколько дней до смерти, уже предощущая скорую кончину, отец Иоанн Кронштадтский в своем дневнике, который он вел все 53 года своего пастырского служения, сделал следующую фактическую последнюю в его земной жизни запись, в которой коснулся истинного милосердия, «без которого вся жизнь — ничто. Ибо одна милостыня искренняя способна спасти души наши» (Святой праведный Иоанн Кронштадтский. Дневник. Т. 26 (1890-1894, 1896-1898, 1908). М., 2019. С. 320.)