Виталий Гутман: «С детьми сложнее, чем с прихожанами»

Интервью с министром образования и науки Астраханской области

 

 

В начале июня на одном из региональных каналов в эфир вышла программа с участием министра образования и науки Астраханской области Виталия Гутмана и правящим архиереем Ахтубинской епархии владыкой Антонием. Темой передачи стал вопрос об участии Церкви в современной системе образования. Дебаты вызвали большой резонанс среди зрителей, поэтому мы решили продолжить общение с Виталием Александровичем на страницах епархиального издания.

 

Виталий Александрович, расскажите, как сегодня строится диалог министерства и конфессий?

 

Я слукавлю, если скажу, что мы общаемся с Русской Православной Церковью так же, как и с остальными конфессиями. Хотя, исходя из законодательства и понимания того, что Астрахань – своеобразный регион, мы стремимся к равным взаимоотношениям со всеми религиями и общественными организациями. Но в то же время, большинство верующих – православные. Интерес митрополии и епархии к системе образования больше, чем у остальных. Мы пытаемся выстраивать сотруднические отношения. По крайней мере, в вопросе воспитания детей. Здесь школа одна не справится. Я это прекрасно понимаю. А, учитывая, что и жизнь, и государство накладывают на школу все больше и больше задач по части воспитания, если мы будем утверждать, что справимся одни, то завалим это дело. Со всеми надо искать общий язык и стремиться к диалогу.

 

В этом году при министерстве был создан свой Межконфессиональный образовательный совет. Можно поподробнее об этом органе?

Совет создан по общей инициативе министерства и владыки Антония. Много вопросов возникает в связи с тем, что в образовании есть недоверие или непонимание по отношению к Церкви. Администраторы школ боятся, что священники начнут ими управлять. Любой управленец этого не хочет. Это нормально и естественно. Опять же не все священники умеют и желают работать с детьми. Это естественно. Более того, на некоторые вещи позиции школы, государства и Церкви не совпадают, а они должны совпадать. Поэтому нужна площадка, на которой нужно договариваться, искать практические пути решения. Мы уже встречались, и получился хороший диалог. В совете участвуют представители православия, и мусульмане, и иудеи и общественные организации. Мне понравился этот диалог, я думаю, что мы будем повторять его в рамках августовского педсовета и Каспийского международного образовательного форума, который должен состояться в начале сентября.

 

Наверняка, главной на повестке остается тема курса «ОРКСЭ»?

С ОРКСЭ я особых проблем не вижу. Понимаю стремление Русской Православной Церкви добиться увеличения количества изучающих. Это стремление носит совершенно благие намерения. Главная задача курса – реализовать все возможности, которые этот предмет дает. У нас отработано все, особых проблем, как в первый год преподавания, нет. К примеру, некоторые учителя, которые обучались в вузах в советское время, опасались данного введения.

 

А сегодня есть кадры для этого предмета?

Да, вместе с Церковью мы обучаем педагогов. Конечно, сначала нужно было набить шишки. Первый год родители настороженно к этому относились, не везде был обеспечен выбор. Не из-за нелюбви к Богу или Церкви, а просто где-то завуч не хотел себе лишней работы. В любой системе есть разные люди и, конечно, если человек не хочет работать, ему проще согнать всех под один предмет.

Сейчас ситуация изменилась, у нас растет количество выбирающих именно религиозный компонент. Но в то же время лидирует «светская этика». Я не буду давать свои оценки. Я как чиновник обязан сделать несколько вещей: ввести этот курс, обеспечить его квалифицированными преподавателями, а им нужно постоянное повышение квалификации, и предоставить свободу выбора. Сейчас все эти три вещи сделаны. Другое дело, что на федеральном уровне обсуждаются самые разнообразные инициативы, причем как это бывает в России: от полной отмены предмета до «давайте оставим его с 1 по 11 класс 6 дней в неделю и так далее».

 

Каким Вы видите баланс интересов?

Я, конечно, утрирую. Но ОРКСЭ это ведь час в неделю. Предмет, преподаваемый один час в неделю, благополучно ребенком забывается. Это давно доказано возрастными физиологами и психологами. Остаются только общие представления. Тогда давайте сделаем 6 уроков в неделю, потом 12, но у ребенка есть другие потребности. Школа должна адаптировать ученика к окружающей жизни, причем, не очень представляя, какой она будет через 10 лет хотя бы в информационном плане. В конце концов, мы обязаны подготовить его к аттестации. Не надо действовать только экстенсивными методами. Ведь если посадить вместо преподавателя ОРКСЭ учителя физики, он убедительно докажет, что на физику надо тратить больше времени. Я это называю педагогическим шовинизмом. Но есть госстандарты, в начальной школе есть вторая часть дня, которая должна быть забита секциями и кружками, проектной деятельностью, развитием духовной и нравственной составляющей личности. Вот здесь надо больше поработать. И вот здесь прекрасно вписываются возможности и желания Русской Православной Церкви, тут мы готовы сотрудничать. Когда священнослужители сообщают, что их не пустили в какую-то конкретную школу, я всегда прошу сказать конкретно кто, где и по какому поводу не впустил священника, и я готов принимать административные меры в связи с этим.

В то же время есть обратные примеры, когда дискуссии принимают некорректный характер. С детьми сложнее, чем с прихожанами. С ними надо уметь работать. Мы обсуждали с владыкой Антонием, что надо каким-то образом учить и священнослужителей. Мы готовы это делать.

 

Возможно, в системе образования просто бояться миссионерского влияния?

В миссионерские игры мы наигрались в 90-е годы. Я прекрасно помню этих безумных людей. Это были явно не представители традиционных религий. Потом мы просто выковыривали их из Астрахани административными способами. Вот там было проповедничество в чистом виде. Когда выходил на сцену гладковыбритый мужчина и призывал возлюбить Бога, причем именно в его интерпретации. Ну, это вся страна пережила.

 

И чтобы развеять сомнения, ОРКСЭ – это полностью светский предмет?

ОРКСЭ – абсолютно светский курс, как и любой другой предмет школьной программы, он утвержден Министерством образования, входит в базисный учебный план, так что никаких вопросов миссионерского характера в нем нет. Это такой же учебный предмет, как русский язык, литература, математика, пение, рисование. Относиться к нему надо именно так. Это возможность для опытного, хорошего учителя показать разное отношение к миру. Показать, что все люди вокруг, несмотря на то, что они разные, достойны уважения. Кроме тех, кто нарушает закон или угрожает жизни. Вот так я вижу данный курс. И силами каких-то религиозных примеров это сделать легче. На примере закона Ома сложнее объяснить, что надо уважительно относиться ко всем, а через религию, историю религии это сделать легче. Но цель курса не в том, чтобы уверовать, если ты не веришь или разделить людей на верующих и атеистов.

 

И какие настроения сегодня в родительской среде?

Люди зачастую консервативны, и это нормально. Когда появляется что-то новое, и тем более, когда оно появляется от государства, наши люди привыкли эти новации встречать насторожено. Зачем это надо? Мы дома объясним или сами придем в храм. Эти опасения я воспринимал нормально. Сейчас спокойно относятся там, где сумели провести разъяснительную работу и учителя и Церковь.

Ребенок, а точнее его родители, вправе выбрать любой из религиозных модулей. Не опасались ли Вы столкновений в связи с многонациональностью нашего региона?

Нет. Но вы знаете, с советских времен у учителей истории самый сложный курс в таких регионах, как наш – это татаро-монгольское нашествие. Этот период в изучении превращался в то, что на переменах всем классом лупят татар. Татары кричат, что это они всех поработили, а русские считают, что они как Пересвет с Кочубеем. Это такой бытовой уровень детей, но не значит, что таким должен быть уровень учителя, который не сумел объяснить урок.

Я не знаю ни одного случая неприятия или агрессии в ОРКСЭ. Понимаете, очень важно право выбора. Мы добивались, чтобы выбор был не за школой, а за родителями. Есть примеры, когда мусульмане записываются на курс «Основы православной культуры» и православные дети хотят познать «Основы мусульманской культуры». Любой ученик может выбрать то, что ему нравится и что советуют родители. Программа в любом случае состоит из описания всех религий в начале, а потом уже каждой в частности.

 

А если один ребенок из класса выберет буддизм, ему создадут условия?

У нас в Астраханской области два человека выбрали иудаизм, и они изучают его.

Виталий Александрович, не могу не спросить о традициях в Вашей семье. Несмотря на то, что Вы были воспитаны в советские годы, как относились к религии Ваши родители?

У меня очень смешанная в национальном отношении семья. В советский период большинство семей интеллигенции вопросы религии затрагивали в малой степени. Дискуссии и споры были по любому поводу, но уж точно не по религиозному. Более того, я помню, что когда учился в младших классах, у нас была замечательная совершенно девочка, у нее папа был священник. И вот это настороженное отношение, когда он к ней приходил и забирал домой, я хорошо помню. Было ощущение, что это какой-то другой мир. Не то, что мы ее дразнили, скорее какой-то испуг. Это в детстве. А лично у меня у самого интерес к религии был всегда. Но интерес культурологический, из курса истории. Без религии эта наука не существует. Нам мало об этом рассказывали. В студенческие годы у большинства моих друзей этот интерес выражался только в стоянии на службе на Пасху. Это запрещалось, а все, что запрещается, в этом возрасте привлекает. А вот смысл происходящего мы плохо знали. Все от недостатка знаний. Что касается меня, то у меня и русская кровь и еврейская, жена татарка, зять казах. Внуки – непонятно кто (смеется).

 

Вы верующий человек?

Я не буду говорить, что я убежденный воинственный атеист. Но я далек от понимания Бога. Возможно, это мне мешает жить.

 

Но не мешает работать?

В работе скорее нужны мозги и опыт работы. А чем движется желание, к примеру, сделать систему образования Астраханской области лучше? Получается или нет, не мне ценить. Но чем-то оно движимо. Страхом перед грядущими карами или желанием остаться в истории? А какая разница ребенку в школе, если есть результаты и система стала лучше. Чувством долга и совестью, скорее всего.

 

Беседовала Татьяна Котова